Я раздвину облака руками

— Бабушка, не подскажете, летное, училище здесь? — спросил Филев встречную женщину, плотно, по-старушечьи закутанную в огромный, стального цвета платок.

— Не знаю, внучек, — ответила женщина с вызовом, в упор, насмешливо разглядывая заезжего чудака. Филев мгновенно сообразил, что насчет «бабушки» несколько поторопился.

— Иди налево, потом направо, потом опять налево, может, и найдешь. Только смотри в оба, а то глаз у тебя алмаз... Да и щеки вон побелели. Он вернулся в номер, обреченно разделся и лег в. расшатанную прежними постояльцами кровать, накрытую бледно-зеленым, не вызывающим доверия одеялом.

И тут же, словно по чьей-то команде — в армии так любил потешаться над новобранцами старшина Журавлев,— в углу, на столике, рядом с ребристым графином раздался заливистый, как лай дворняги, звонок. Телефон — тоже непременная принадлежность приличного номера в каждой гостинице, и голос у этих аппаратов, как правило, требовательный, надсадно-приказной. Филев ниоткуда не ждал звонка и был категорически уверен, что звонят ему по ошибке, однако безропотно, как солдат по тревоге, вскочил с постели зашлепал босыми ногами к пластмассовой коробке, готовой лопнуть от нетерпения. — Слушаю, — вежливо сказал он, поеживаясь от холода.

— Это гостиница?— спросил далекий женский голос с приятной хрипотцой. — Гостиница,— уныло ответил Филев.— А вам кого? — Мне Сережу. — Таких здесь нет,—деревянным голосом, отвечал Филев, почему- то не кладя трубку. — А какие есть? — насмешливо спросили на другом конце провода. — А каких надо? — Филев без удовольствия, от скуки втягивался в обычную телефонную игру.

На улице было сумеречно, фонари еще не горели; мороз, к вечеру, достиг такой силы, что дома, казалось, съежились от холода в своей крупноблочной одежде. У Филева перехватило дыхание. Наблюдать живую жизнь оказалось крайне затруднительно. Требовалось — и чем дальше, тем чаще — растирать леденевшие щеки жесткой, как терка, варежкой, а это, конечно, сужало кругозор.

К тому же, увы, и прохожие встречались весьма нечасто, видно, сегодняшний мороз, и для Местных жителей не был подарком судьбы. Лет пять как Филев бросил курить, а сейчас бы самое время согреть душу крепким сигаретным дымком. Самое время... Он вдруг затосковал о сигарете, против которой при личном его участий вели - в вйстйтуте крестовый поход, и подумал о том, что есть, видимо, какая-то связь между условиями жизни и так называемыми вредными привычками людей: ни табак, ни водка, как с ними ни борются, не исчезают из нашего быта уже многие века.

Хотя врёд их очевиден и, казалось бы, чего проще — каждому все объяснить. Филев хорошо знал эту свою болезнь: он мог из каждого, даже мелкого факта, как фокусник из бумажного свертка, тянуть и тянуть глобальные выводы. Но ничего с собой поделать не мог, и потому в его научных статьях на радость въедливым оппонентам иной раз бывало больше смелых выводов, чем веских фактов. Он обогнул наконец забор, с трудом достиг следующего угла, но нигде так и  увидел ни ворот, ни хотя бы калитки.

Круча была велика, лодки на стрежне казались водяными паучками, затаившимися в ожидании добычи. По лугу, близко к водопою, бродило стадо. Его буро-светлое пятно, казалось, можно было уместить на ладони. Великая чудилась неподвижной.— так недвижно море, когда на него смотришь с прибрежных гор. Застыло над поймой бирюзовое небо, лишь по око ему взбитое полупрозрачными облаками. Остановившееся солнце таяло в золотом мареве. Никаких звуков не доносилось до слуха Василия. Так просидел он до тех пор, пока его не отыскал Рудольф...

Ночью, ворочаясь с боку на бок, Василий не мог уснуть. Закрывая глаза, стараясь забыться, он видел перед собой обрывки всевозможных картин, однако не мог разобрать, каких именно. Картины проносились перед ним, словно летящие стайкой стрекозы: мелькали оранжевые, голубовато-зеленые искрящиеся пятна... беспорядочные, они налезали друг на друга, исчезали, на их месте возникали другие, и всё было неофорхмленно, расплывчато. Его полусонное, как бы автономное сознание не охватывало смысла странных видений.

Всю прелесть концерта я поняла, к сожалению, только к концу, когда наконец-то настроили звук. Зато смогла насладиться Кукрыниксы и Пилотом=)

А совсем плохо мне было во время выступления КиШа. Не понимаю, честно говоря, почему у этой группы столько фанатов и все такие агрессивные... Дважды на меня упал фаер, несчетное количество раз меня больно били по голове, ну да ладно, на это я, в общем-то, и рассчитывала=)

Было холодно и шел дождь. Но в нашем тесном кругу всегда тепло=)

— Рудик! Ты говорил, что Валериу воспитывался в детдоме, — напомнил товарищу Санин.— Я не знал этого... Почему он там оказался? Мне Валериу за четыре года института ни словом ни о чем таком не обмолвился.

— Видишь ли, — Рудольф снял темные очки и послюнил металлические закругления оправы,— не каждому хочется ворошить свое прошлое. А тем паче Валериу: он презирает исповеди. Гордый человек, он-то ни за что не смирится... Прошлое для него как отрезано. Он живет исключительно будущим.
— Откуда ты узнал, что он — сирота?
— Был случай поговорить по душам... Я еще расскажу, какой... А по существу информации — так она вот, изволь.

Рудольф снова зачехлил глаза очками с зеленоватым дымчатым фильтром.
— Отец его погиб в оккупации. После войны дядя взял Валериу к себе, он был одинок, поэт... Библиотека отличнейшая, французскому языку обучал... Да недолго курочка неслась... Мать замуж вышла за директора виносовхоза. Валериу бросили в Ниспоренах. Деньжат и продукты, само собой, подкидывали: ешь, сынок! пей, сынок! Из детдома по интернатам до аттестата зрелости путался, вот и закалился как сталь. Помню, когда я к нему еще в общежитие заходил, он меня учил: «Старик! Чтобы одолеть жизнь, надо быть наполовину Мартином Иденом, наполовину — Белым Клыком».

— Чушь! Отъезд Валериу, попросту говоря, разновидность цыганского прагматизма... Однако,— Рудольф взглянул прямо на Санина, — теперь-то нам следует держаться вместе. Ведь обязаны мы в конце-концов сделать эту треклятую картину!
— Полагаю,— попадая в тон Рудольфу, ответил Василий. — Ведь идея-то, хотя и вышла из-под пера казенного, удивительно целебна. Нет, больно гасить такую идею, да и зачем?

— Так почему тебе не понравился фильм? — спросил Валериу. — Твоя рецензия меня огорчила. Парижские газеты пишут о возвращении экрану эпоса. Видно, они любезнее.
— У меня Другое мнение, прости... Я не могу его переменить. Нынешний просмотр огорчил меня более и больнее первого, когда я только думал писать. Ты не постиг ее дух. Более того, ты увидел самое избитое в Волге.

— Нельзя ли говорить проще? — Валериу насторожился, отклеил от губы соломинку.
—
— Нас раскидало тогда с поразительной легкостью. Ты подал пример... Впрочем, триумвират был составлен почти насильно. Мы плохо подумали, собравшись вместе. Судьбе было угодно ткнуть нас носом в нашу ошибку. Я ей благодарен. И с удивительной, сверхреальной отчетливостью помню тот случай...

Рудольф вспомнил вдруг о Валерии.
— Вот дрянь! Бросить товарищей из-за сомнительной авантюры!
— Пусть его,— примирительно сказал Василий.— Вдруг это ему полезнее, он по натуре бродяга... Вернемся в город, муссон нас здесь выветрит.

— Я думал о бегстве Валерии всю ночь, — упрямо сказал Рудольф. — Никакой великой идеи здесь нет. Договор с заштатным заурядным чертом. Валерии — достойный питомец приюта, ведь он воспитывался, говоря для справки, в детдоме. Теперь он получит, едва не задаром, удивительные, вероятно, иконы. Но должен за это помочь провинциальному пошляку, вдруг вообразившему себя литератором. Короче, должен помочь пробраться в этот журнал... Ведь Фауст дружен с молодым сыном редактора и действительно бывает у них на даче.

— Однако, взгляни: твои догадки, или упрощение, выглядят не пошло ли? А что если Валериу попросту не хотел ругаться с тобой и ушел, чтобы жить спокойно? Или обиделся за давешние споры. Мол, товарищ Ермилов, после доругаемся, когда и вы, Рудольф Опенок, достигнете моего спокойствия, и мы поговорим, не оскорбляя друг друга, и только о существе предмета.